Прыжов И.Г.

Литературное наследие Прыжова И. Г.

Элитные проститутки владивостока для щедрых мужчин.

ПЕТЕРБУРГ И МОСКВА 262

Посвящается Евгении Карловне Ти — н

Во все время, которое я прожил в Петербурге, мне больше всего приходилось ездить на Васильевский остров и непременно мимо конной статуи Петра. И когда бы ты ни ехал, днем ли, когда все движется, или ночью, когда не спят одни звезды, Петр все скачет, Петр все копытами своего коня попирает злую ехидну. В Петербурге долго стояли метели, и вот, ночью проезжая мимо Петра, я останавливался и с каким-то трепетом смотрел на этого мрачного всадника, как он, среди мертвой тишины, покрытый снегом, продолжал скакать и попирать ехидну. Что бы там ни говорили про Петра, но важно одно, что он — любимец народа, а его статуя есть идеал, если не всей молодой России, так Петербурга 263. Среди обширной площади, у которой с одной стороны не видно конца, как будто это — пустыня, скачет он по камням и чрез буераки, указывая своему народу какую-то цель. И этот образ всадника, неутомимо, постоянно действующего, преследовал меня в Петербурге: я нигде не мог от него отделаться. Он постоянно мелькал предо мною с его классическим благородством, с его неведомой целью, мелькал и в аудиториях, и в библиотеках, и в школах, и у приятельского камина, и даже в этой толпе, вечно бегущей куда-то по Невскому.

Публичная библиотека наполнена посетителями. Когда поздно придешь, рискуешь не найти места, несмотря на то, что читальная зала очень обширна. Из других зал приносят стулья и садятся уж кое-где. Утешительное явление, которое могло бы повториться и в Москве! Общество в библиотеке, как и в университетских аудиториях, самое разнообразное. Тут множество студентов и разных воспитанников учебных заведений, офицеры всевозможных ведомств, даже гусары; тут увидишь почтенного старичка, иногда с орденом на шее, русских мужичков, с бородкой; тут же, наконец, в разных местах приютились за работой молодые девушки. При мне библиотеку посещали шесть девушек; некоторые из них часто работали, не переставая, от трех до девяти часов. Сидишь, и вдруг подле тебя зашумит шелковое платье: проходит на свое место девушка. Села она. И ни один-то человек не обратил на нее внимания, ни одна голова не обернулась в ее сторону: девушка в библиотеке — такое обыкновенное явление! Оно необыкновенно разве для какого-нибудь москвича. С изумлением останавливается он на девушке и на совершившемся перед ним факте, кладет перо, которым писал, с трудом успокаивается от приятнейших впечатлений, испытать которые в Москве невозможно. Просвещенное начальство библиотеки очень довольно полученными им результатами и, слышно, имеет намерение поддержать явившееся у дам желание посещать библиотеку. При новой читальной зале будет устроена так называемая уборная для дам, чего теперь нет; для дам в зале будут отведены особые столы, за которыми уж нельзя будет работать мужчинам, но дамы могут садиться по произволу, где им угодно.

Читальная зала наполнена до-нельзя, но тишина в ней глубокая: видно, что собравшимся здесь людям дорого время. В продолжение двух недель я только два раза слышал обычный знак библиотекаря, призывавший к тишине, но и это были лишь случайные явления.

Доступ в читальную залу очень легкий: надо только немного потесниться возле конторки дежурного библиотекаря, где в одном и том же месте и раздают билеты на чтение, и выдают книги, и принимают их обратно. Труднее, чем прежде, получить позволение работать в отделениях библиотеки, потому что оказались некоторые злоупотребления. Мне известно, что это позволение стоит теперь не мало хлопот, поклонов, разговоров, объяснений, которых бы не желал, и прежде чем получишь позволение, бесплодно теряешь день, два, три264. Из отделений, как известно, особенно хвастается своим богатством, своею полнотою русское отделение, но в нем, к несчастью, многого нет: там нет, например, болгарских журналов, и даже журнала Раковского, «Показалец», начатого в Одессе (Одесса, 1859. В типографии Францова) и продолжающегося в Белграде 265. Его можно найти в библиотеке Академии наук, но и то в одном первом томе. Наконец, говоря о Публичной библиотеке, нельзя не помянуть с благодарностью о ее библиотекарях. Большая часть из них люди истинно образованные. Вы просите у них указаний, сведений, и они дают их вам усердно, радушно, никто из них не смотрит на вас бычком, потому только, что вы — неизвестный человек.

Итак, несмотря на все выгоды, доставляемые Публичною библиотекою, есть и в ней некоторые неудобства; главное же ее неудобство состоит в том, что она одна в целой России. Нужны вам книги в Москве, в Харькове, в Казани, Владимире, Ярославле, а вы должны обращаться за ними не в Москву или куда-либо, вы должны ехать в Петербург, на отдаленный край русской земли, должны, оторвавшись от дел и своего дома, проживать там время и деньги да еще терпеть различные неудобства. Публичная библиотека в Москве была бы величайшим благодеянием для общества. Говорят, что о ней очень заботится г. попечитель Московского университета. Если это правда, то мы убеждены, что всякий мыслящий и просвещенный человек напутствует его в этом деле самыми искренними благословениями. Но прежде чем устроится и откроется Публичная библиотека, можно было бы приступить к некоторым предварительным работам, например, испросив высочайшее разрешение, составить из лиц, способных действовать, комитет для отобрания в общественное владение монастырских библиотек, чудовской, патриаршей, троицкой, синодальной, Воскресенской и других. Мы уже говорили, что отобрание этих библиотек было бы самым естественным и законным делом («Русский инвалид», ноября 4-го). В самом деле, патриархов давно уже нет, а принадлежавшая им библиотека до сих пор существует под их именем и во имя их. Святейший синод, как известно, состоит в Петербурге, а в Москве у него синодальная библиотека. Скажите, пожалуйста: кому когда-нибудь нужны были монастырские библиотеки? На Западе другое дело; там монахи некогда были вместе и учеными; в числе монашеских имен встречаются имена, которые до сих пор пользуются уважением в науке. У нас ничего этого не было. Монастырские библиотеки образовались не из жажды к науке, а от щедрых вкладов царей и народа. Одни из этих библиотек гнили и гниют до сих пор, не принося никакой пользы, в других же совершаются другого рода нево наградимые утраты 266. А потому, прежде чем найдется у нас для публичной библиотеки дом, прежде чем хлебосольная Москва приобретет для нее дом Пашкова, где гимназия, можно было бы в университете открыть из монастырских книг Русское отделение библиотеки. Это отделение могло бы предложить обществу книгу вкладов и приношений, могло бы вызвать пожертвования, а с этим надобно спешить, чтоб ослабить ток пожертвований, направленный в петербургскую библиотеку, и обратить его на Москву. Дурно будет, если все книжные богатства России соберутся в одном дальнем углу России, а это очень может быть, если еще пять-шесть лет не будет в Москве библиотеки. Москва — в этом случае центр России, а потому, если позволительна где-нибудь крайняя централизация библиотек, так это в Москве. Что же касается монастырских библиотек, так их достанет и для Петербурга и для Москвы. С.-Петербургская библиотека может воспользоваться всеми библиотеками северных монастырей и новгородскими библиотеками, которые теперь в Петербурге и, по отзывам всех ученых, менее доступны, чем когда они были в Новгороде .

В библиотеку Академии наук доступ гораздо легче, чем в Публичную библиотеку. Г. Шифнер просил меня адресоваться к г. Кунику, но, не найдя в библиотеке ни Куника, ни его помощника, я обратился к бывшему там неизвестному мне лицу, и он без всяких церемоний, без всяких неприличных опросов, просто вынул из шкафа, что мне нужно, и дал. Так же легок доступ в третью петербургскую публичную библиотеку, в Румянцевский музей. И вот сколько в Петербурге средств для занятия наукой, а в Москве ровно ничего. И в самом деле, Россия скоро может ожидать от Петербурга обширной ученой деятельности. Чтоб убедиться в этом, стоит посетить Петербургский университет. Московский университет беден студентами и слушателями;в Московском университете постоянно повторяется грустное явление, что у многих профессоров число слушателей ограничивается пятью-десятью человеками, что у лучших профессоров это число доходит до 25. Ну, что, кажется, лучше недавно бывшей вступительной лекции нового профессора истории Попова (см. «Русский инвалид», ноября 5-го) 267, но и тут число слушателей едва ли дошло до 200 человек. В Петербурге совсем другое. Большая часть профессоров в полном смысле осаждена своими слушателями. Обширная аудитория № 12 постоянно оказывается тесною. На лекции профессора Костомарова 268, 9 декабря, я нашел более 300 человек. То же самое повторяется у Стасюлевича 269, Кавелина 270, Спасовича 271, Утина 272, Сухомлинова 273 и многих других. Аудитории наполнены, кроме студентов, офицерами разных ведомств, множеством вольных слушателей и, что невозможно представить в Москве, множеством дам. С прошлого года девушки начали посещать университет на правах вольных слушателей, и с тех пор одни постоянно ходят на все лекции известного факультета, другие — только к известным профессорам, к Стасюлевичу, Костомарову, Соколову 274 (химии) и др. Девушки едут в университет или одни, без всяких провожатых, или сестра едет с братом, или, наконец, их провожают, потому что я встречал в аудиториях тетушек. В аудитории, когда читает Костомаров, давка. Чтоб пройти к кафедре профессора, нужны необыкновенные усилия, нужно долго прокладывать себе дорогу. Но вот идет девушка, решительно никому незнакомая, даже и не красавица, и неизвестная сила раздвигает перед ней столы, поднимает вверх поставленные в проходе стулья, дает ей дорогу, дает ей место. Вот после лекции толпы слушателей, толкая друг друга, стеснились в швейцарской.

Одни надевают шубы, другие разговаривают, пройти нельзя. Девушка стоит у окна, ожидая простора, не желая тесниться и ничего не требуя от окружающей ее толпы, и толпа эта проходит мимо нее, не обращая на нее никакого внимания, не предлагая ей непрошенных услуг подать салоп и т. п. Идя на лекцию, девушки одеваются очень просто. По большей части они и черных или серых платьях, с белыми воротничками. Но кому какое дело, в чем бы они ни ходили! Пусть они ходит и роскошных кринолинах, шляпках и браслетах, пусть они ходят, и чем хотят, только бы ходили. Большею частью слушатели записывают лекции, записывают их и девушки. Аудитория с высоты кафедры представляется удивительно прекрасною. С каким наслаждением, я думаю, читают профессора, особенно Костомаров, который читает стоя и без всяких тетрадок, следовательно, видит всю залу! Среди толпы движущейся, в высшей степени оживленной, разнообразной, занятой одною мыслию о науке, — уверяю, я не слыхал других разговоров,— ваши глаза с наслаждением останавливаются на мелькающих там и сям головках, то с русыми, то с черными кудрями. С первого раза или вы не различите их между также молодыми лицами студентов, или же они резко выступают среди усов, бород и бакенбард. С появлением профессора воцаряется тишина, изредка прерываемая неизбежным петербургским кашлем. И вся эта семья, наполнившая аудиторию, начинает внимательнейшим образом слушать поучительные речи своего начальника, потом выносит их на божий свет, выносит их на улицу, в семейную жизнь, в богатые покои и в мансарды, и, вся эта светлая, свежая семья есть передовая цель застрельщиков будущей великой армии русского просвещенного общества!

Что мы видели в Публичной библиотеке и в аудиториях, то же повторяется и в женских школах. В Петербурге, Москве и везде женские школы были вызваны на свет людьми науки, студентами. Но в Москве на этой точке они и остановились, В Москве до сих пор единственными наставниками в женских школах — мужчины: в Москве, видите, не нашлось женщин, которые поняли бы, которые приняли бы брошенный им вызов помочь их меньшим сестрам, помочь подняться сословию женщин, которым они вечно хвастаются, но которое очень низко упало. Не то в Петербурге. В женской школе в 3-й гимназии я насчитал раз 29 учительниц и четырех учителей, в том числе одного очень почтенного старичка; в женской школе во 2-й гимназии было 30 учительниц и более 8 учителей. Несмотря на то, что женские школы—новость, дело у наставниц идет вообще хорошо. Учат они просто, очень понятно, иногда даже как люди очень опытные. У каждой наставницы—от одной до пяти девочек, среди которых они являются чистейшим идеалом

матерей, окруженных детьми.

С одной стороны — та же материнская доброта, та же снисходительная любовь к малюткам, с другой — та же детская доверенность, та же простота отношений, та же чистая покорность. Но школы не вполне еще устроены. Наставники и наставницы

собираются на педагогические советы, и, вероятно, за опытом, который не замедлит явиться, придут на помощь женским советам профессора и наставники, опытные в деле преподавания, и общими усилиями выработается более определенное понятие о женском воспитании и о воспитании вообще. Но этих-то общих усилий, кажется, в Петербурге еще нет. Мы не слыхали ни об одном лице из области науки, об участии которого в женских школах упоминало бы общество, мы не слыхали ни об одном профессоре университета, который постоянно бы посещал женские школы. В этом случае гораздо выгоднее положение Москвы, где профессор Тихонравов 275, заведывающий женскими школами и председатель педагогических советов, вносил в систему воспитания самые твердые начала науки, а потому и воспитание девушек идет у него се громко, не широко, но отлично. В Петербурге глава женских педагогических — твердое здание. Повторяю, что все так бы и сделалось, если б профессора и учителя гимназий удостаивали своим посещением женские педагогические советы да вместе и школы.

Но если в Москве г. попечитель университета и профессор Тихонравов так много сделали для женских школ, то другие учебные заведения, кажется, решительно ничего не сделали. Мы были раз в женской школе, которая помещается в уездном училище, в здании 3-й гимназии, и нашли помещение тесным и неудобным, нашли учениц, которым негде было сесть. На вопрос наш, отчего так тесно, когда через две стены стоит пустою целая гимназия, нам отвечали, что у директора просили помещения, но он не дал, говоря, что могут у него испортить крашеные полы. Этот факт мы тогда же сочли долгом в возможно умеренных выражениях записать в находящуюся в женской школе книгу. Не знаем, продолжается ли это положение дел до сих пор. В Петербурге не то. Вторая и третья гимназии единодушно отворяют каждое воскресенье все классы бель-этажа, несмотря на то, что там паркетные полы, потому и женские школы развиваются все больше и больше.

Узнав про петербургскую женщину, Москва, вероятно, скажет, что все это мода, что все это так. Но пускай это мода, что уже в продолжение двух лет девушки сходятся с разных концов Петербурга на Васильевский остров, поднимаются в третий этаж университета и просиживают по целым часам в тесных и страшно душных аудиториях. Пускай это мода, что девушки посещают библиотеку и не скучают что-то там читать по шесть часов сряду. Пускай это мода, что петербургские женщины, даже высшего света, не устают работать каждое воскресенье от 12 до 3 часов, работать над девочками, часто тупыми и непонятными. Дай бог, чтоб эта мода повторилась скорее в Москве и в других городах обширной русской земли, дай бог, чтобы все наши женщины, которые обыкновенно, сломя голову, бросаются за модными костюмами, также бросились на модными делами просвещения, а не сидели сложа руки и тупо повторяя : «мода, мода I». Недостает одного: чтоб они пожелали, чтоб эта мода пришла!..

Между передовыми петербургскими женщинами и в особенности обращают на себя внимание те, которые в школах явились деятельными организаторами, усердными участницами в деле меньшей братии, и те, которые первые, откинув фальшивые безнравственные приличия и пробившись сквозь тьму предрассудков, первые получили право на слушание лекций. Эти последние — две сестры, имя их, к чести Петербурга, всем известно и всеми повторяется с уважением 276. Общество наше стоит низко, особенно низко упала женщина. О, верно, эти две девушки и подобные им должны будут услышать неловкие о себе намеки; бессильная злоба, вероятно, постарается оскорбить их чистое сердце.

Трудно будет им! Молим провидение, чтобы оно ниспослало им и энергию труда, и ясность мысли, и силу воли для борьбы, и благородных друзей, и внимательных наставников!

                                       Дай ей советников, полных внимания,

                                       Молодость светлую, старость покойную!

Итак, петербургская женщина выказала свою готовность к общечеловеческой жизни. Шаг важный! И взоры всех просвещенных людей теперь обращаются к Петербургскому университету, к тамошнему ученому сословию с надеждой, что оно с своей стороны подаст руку русской женщине. Надобны общие соединенные усилия, чтоб русская женщина могла вырваться из древнерусского смута, в котором она до сих пор прозябала. Журнал «Современник» уже заявил это участие рядом статей о женщине, а другой журнал, «Основа», обещает дать в высшей степени важную статью об украинской женщине. Профессор Буслаев 277 в своих очерках поэзии и искусства сделал все, что мог, для разъяснения личности славянской женщины.

Но всего этого мало. Нужны меры более практические. Петербургский университетский Совет наполнен людьми очень достойными, которые, вероятно, придумают, что делать. Пусть, например, профессора посылают в университет своих дочерей, сестер, племянниц, знакомых; пускай мысль о посещении девушками лекций заявляют они везде: на самых лекциях, в общественных собраниях, отчетах; пусть, наконец, университет окажет даже материальное содействие, объявив, например, что девушки, которые выдержат легкий экзамен на поступление в университет, могут пользоваться стипендиями наравне с другими студентами!

Что ж будет делать «матушка Москва»? Надеемся, что и она проснется, когда явятся к участию в ее жизни другие деятели, другие люди, не те, которое, аки всемогущие Зевесы, одним мановением журнального пера стараются запереть вход в университетские аудитории. Но в настоящее время, можно думать, московскую женщину не завлекут в университет даже самые интересные лекции. Аудитории у нас закрыты для общества, и общество имеет свободный доступ в одну только аудиторию профессора Герца, отчего у него и наибольшее число слушателей. Но ни этот свободный доступ, ни в высшей степени поучительные и занимательные лекции г. Герца 278 о средневековом искусстве, катакомбах, Византии, словом, ничто еще не привлекло туда ни единой женщины, ни единой девушки. Ни одна из них, видите, не решилась еще занести ногу на университетский порог!

Да и вообще до сих пор в Москве одна только Евгения Тур выступила на общественное поприще, и все убеждены, что ее имя в журналистике будет столь же почтенно и полезно, как до сих пор в литературе. Но в Москве живет и много других женщин-писательниц, трудами которых обыкновенно наполняется «Русский вестник». Где же они? Они что ж делают? Пишут для «Русского вестника» романы! Но было время, когда их деятельность могла принять более полезное направление. Напомним им о Грановском, которого они так любили 279, напомним им докторский диспут 280 Грановского, когда он, среди криков наполнявшей залу толпы, шел от кафедры до дверей между двух рядов женщин, рукоплескавших ему, пожимавших ему руки... Где ты, великая тень! Будь ты жив, ты не остался бы молчаливым, пассивным свидетелем возрождения русской женщины, и верим, что в твоей аудитории мы в первый раз увидали бы русскую девушку... Но тебя нет, нет и твоего ученика и друга, Кудрявцева 281, а остальные твои друзья 282?! Прости им, незлобивое сердце. Не ведят бо, что творят!

Последнее время принесло нам много хорошего: ожил наш упавший дух, поднялась в городах общественная деятельность, ожили и провинции. Из провинций мы получаем с каждым днем . более и более радостные известия: банки, школы, общества грамотности, библиотеки, публичные лекции и пр. Можно думать, что и провинциальные университеты не отстанут от общего дела и также подадут руку русской женщине. И вот скоро, может быть, с севера и юга поднимается общественная просвещенная деятельность; интересно знать, что тогда будет делать Москва. Будет ли, как теперь, довольствоваться своими музыкальным образованием да своими жирными обедами, или обратится на иной путь, купит дом для публичной библиотеки, пойдет в университет, или же будет попрежнему спать, грезя о прелестях московского царства?!

23 декабря 1860 г.



наверх


© 2009 - 2013, GSI
Сварка железных конструкций антенные опоры, козырьки в Новокузнецке