Прыжов И.Г.

Литературное наследие Прыжова И. Г.

МОСКОВСКИЕ НОВОСТИ232

Сегодня, 13 октября, Москва ожидала праха А. С. Хомякова233, сегодня вышел «Русский вестник» с биографией Хомякова, написанною г. Лонгиновым234, и сегодня же г. Попов вступил на кафедру русской истории в Московском университете235. Общего между этими явлениями — их грустный, печальный характер. Грустно погребать Хомякова, грустно видеть, как западнейший из журналов венчает поздним сочувствием умершего, чуть не гонимого при жизни, и среди-то мыслей, навеянных Хомяковым, присутствовать при вступлении г. Попова на кафедру русской истории в Москве!

Давно чувствовалась в Московском университете потребность пополнения, подновления исторической кафедры, — кафедры, которая болела, — и чувствовалась теперь потому еще, что -г. Соловьев, как известно, призван на время к другому посту236. И вот сегодня в знакомой и памятной всем «большой словесной» аудитории удовлетворилась эта потребность чтением вступительной лекции г. Попова. Чтоб услышать ее, собрались в аудитории студенты всех факультетов, профессора и многие посторонние люди. Как и в прежнее славное время, так точно и теперь никак нельзя было добраться до кафедры, на столах стояли, в зале было душно. Все говорило, что не умерла еще любовь к правде и жажда науки, пробужденные когда-то в этой самой аудитории...

Мы вошли, когда уже профессор читал, услышали сначала его громкий голос, свидетельствовавший о его внутренней силе, но вслушавшись в слова, узнали повторение старого, тертого и перетертого до скуки, повторение лжи, поддерживаемой одной подавторитетностью, мы снова увидели поклонение политическому идолу и снова должны были присутствовать при каждении ему, и даже на старый лад.

Вступительная лекция, напечатанная в № 225 «Московских ведомостей», лежит перед читателем и оценена будет им по достоинству, а потому, не разбирая ее, мы обратим внимание на одно ее учебное значение.

Во-первых, лекция называется «...и по поводу современных вопросов в русской исторической науке», но никаких вопросов в ней не разрешается; вся же современность ее ограничивается одним названием.

Начинает г. Попов с заявления признательности к отжившим началам науки, с заявления того, что у его науки есть «свои твердые предания». Твердые эти предания такого свойства, что у них, по объяснению Попова, остается в нашей истории «не мало недоразумений, не мало вопросов неразрешенных», остаются «целые эпохи истории почти нетронутыми». Излагая затем историческое развитие науки, от былин через летописи, профессор доходит до историков XVIII века и до Карамзина и, не заметив под ногами у себя Полевого и повторив тысячу раз сказанное про Каченовского, прямо приступает к историко-юридической школе, и дальше уж нейдет. Здесь он упоминает об историческом «развитии русской жизни» и находит это «развитие» в господстве родового быта, в господстве вотчинного начала, в господстве государственного быта, чем и остается совершенно доволен. «Определяя более или менее полно формы исторического развития русской жизни, — говорит он, — ученые одновременно с этим занялись исследованием тех стихий, под влиянием которых слагались эти формы: оба вопроса так тесно были связаны между собою, что из объяснения одного вытекало объяснение другого. Такими элементами были признаны: славянский, германский и византийский». Кто же именно и когда занимался исследованием этих элементов, хоть, например, византийского , о том умалчивается, почему и вся эта речь сказывается пустою тирадой.

«Большого труда стоило поставить вопросы надлежащим образом (смотри «Историю» Соловьева ); еще труднее было решать их (?); не мало сделано для этого, но новые розыскания с тою же целью никогда не будут лишними!» Правда, что новые розыскания никогда не бывают лишними и в богатых исторических литературах, но у нас о литовско-русских отношениях только и написано, что одна журнальная статья Н. И. Костомарова. Где же история Польши с ее литературою, ни237 славянская мифология, без которой теперь ступить нельзя, не имеют за собой ни одного специального сочинения; у нас, где нет еще ни истории Новгорода и Малороссии, ни истории славянских племен и мы сами еще не знаем, что такое «мы», у нас, г. Попов, ничего не может быть «лишним».

Здесь оканчивается изложение развития исторической науки и начинается обзор русской истории. Таким образом, повременный профессор русской истории, излагая свою программу, пропускает в ней все, что в последнее время выработали общественное развитие и наука, пропускает все современные требования от русской истории, по милости которых другая в России историческая кафедра занята Н.И.Костомаровым, пропускает все, что внес в русскую историю Ф. И. Буслаев, разрабатывая древне-русский быт, словом, пропускает мимо историю русского народа, без которой государственная история России немыслима238.

В изложении русской истории оставлено без внимания множество явлений, которые, благодаря историческому существованию народа, проходят по ней белыми, красными и черными нитями, и многое оставлено без внимания, ибо для гг. Поповых не существуют «сии кровавые скрижали». Но зато встречаются вещи удивительной учености. Он отделяет, например, от византийского элемента его религиозную сферу, говоря, что «его влияние не ограничивалось одною религиозною сферою», и затем уже находит цивилизующий характер этого элемента — в чем бы вы думали? В «развитии общественного быта». Или вот положение, а ля Щапов239: «Россия XVII века не знала ни консерваторов (?), ни либералов, ни радикалов». Обозревая византийско-русское искусство, исследованию которого Ф. И. Буслаев240 посвятил половину своей ученой деятельности, которым с любовью занимаются гр. С. Р. Строганов241, Ровинский242, Забелин243 и многие другие, г. Попов отзывается о нем очень наивно, хотя и учено. Дело идет о том, что делить историю надобно на политические рубрики, потому-де, что наша общественная и народная жизнь никуда не были годны, и сия великая мысль доказывается следующим образом: «возьмем ли историю изящных искусств, что может представить в этом отношении древнее русское общество: немногие памятники итальянской архитектуры (?), какие-нибудь фрагменты стенной живописи византийского пошиба, миниатюры на незначительном числе рукописей».

Исчисляя причины, по которым он считал нужным читать в настоящем полугодии о XVII веке, он говорит: «Наконец, жизнь общественная, частная и семейная, современные нам нравы и привычки и новые обычаи могут встретить близкие себе явления в жизни той эпохи, о которой у нас идет речь». Скажите, пожалуйста, какие это и как настоящие обычаи могут быть «новыми»? Что-то очень учено, как и везде! Делая, например, очерк XVII века и группируя для этого, без сомнения, одни крупные факты, он указывает на следующее: «в письменность проникли, посредством переводов с польского, чешского, латинского и немецкого, произведения западной литературы». Остановить бы при этих словах г. профессора и спросить у него: простите наше невежество и научите, какие это чешские памятники проникли в нашу письменность и проникли до такой степени, что вы сочли нужным на это указать? Вероятно, ответа на это не было бы и оказалось бы, что оказанное есть фраза, потому что в специальных сочинениях об этом предмете выражаются так: «некоторые факты позволяют думать, что чешская словесность также не оставалась чуждою нашей письменности» (А. Н. Пыпин, «Зап. 2-го Отделения Академии Наук», ч. 4, стр. 8; ср. стр. 228).

Профессор, мы сказали, остановился на историко-юридической школе и дальше не пошел. Высказывая полное довольство ею, покоряясь всем ее выводам, он дал понять ограниченность своих требований, бедность знания. В самом деле, мы не встречали у него никаких следов знакомства с памятниками: ни с доисторическими памятниками славянского быта, ни с массой изданных, но неразработанных актов, ни с преданиями и обычаями, в которых целиком живет старый быт, ни с обширным циклом народной литературы. Не зная же всего этого и многого другого, вступать на кафедру, по выражению преосвященного Филарета244, «дело не умное». Заметим здесь кстати, что все ученые труды г. Попова, предшествовавшие его профессуре, ограничиваются, сколько нам известно, статьями в «Московских ведомостях», в которых он комментировал г. Соловьева, да статьей в «Русском вестнике».

Лекция окончилась рукоплесканиями, но эти рукоплескания и подобные им демонстрации давно утратили веру в себя.

Как ни печальна была эта лекция и как ни справедливо свидетельство профессора Леонтьева245, что наш университет много упал, но все-таки в нем живы многие старые предания и в некоторых аудиториях продолжается еще служение солидной науке. Профессор Герц246 читает в нынешнем полугодии о христианском искусстве. На блестящие его лекции сбираются студенты всех факультетов, несмотря на то, что лекции эти никому не обязательны, посещают их и многие посторонние слушатели. Два раза мы были у г. Герца и оба раза встречали там попечителя университета247. Всех радует его теплое участие в науке. Так, между прочим, попечителю университет обязан коллекцией слепков с античных барельефов, приобретенною в Англии, его содействию обязаны воскресные школы, он же хлопочет теперь о преобразовании университетской библиотеки в публичную. Публичная библиотека — необходимый предмет для Москвы, и учреждение ее не терпит отлагательства. Но библиотека, состоящая из одних книг, ничего не стоит. Фундаментом всякой библиотеки служат история и словесность, а в истории и словесности, преимущественно русской, главный предмет — рукописи и неизданные памятники. Не имея их под руками, нельзя заниматься ни историей, ни словесностью.

Поэтому мы твердо надеемся, что бог поможет соединить в московской публичной библиотеке богатые книгохранилища : синодальные, типографские, Троицко-Сергиевской лавры и чудовское, из которых последние три решительно никому никакой пользы не приносят, а между тем принадлежащие им драгоценные в науке рукописи или гниют от сырости или пропадают неведомо куда и как... В отобрании от монастырей библиотек, для соединения их в одно центральное учреждение, нисколько не будет ни насилия, ни нарушения чьей-либо собственности. Библиотеки монастырям не нужны, потому что просвещение, которое когда-то там сосредоточивалось, рассеялось теперь по школам и университетам. Если отобраны были у монастырей крестьяне, отчего не отобрать и библиотек? Отбирает же их не частное лицо, не частное учреждение, а государство248. Монастырские библиотеки принадлежат государству и русскому народу, благодаря ценным вкладам царей и народным приношениям всякого рода, а потому, без сомнения, государство и народ могут ими распорядиться, как им угодно. Желающих ближе познакомиться с этим предметом , мы отсылаем к любопытным статьям г. Викторова в «Нашем времени» и в «Московских ведомостях».

В журналах наших тишина, исключая «Нашего времени», где появилось впервые письмо Берга из Одессы. По поручению редактора Н. Ф. Павлова249, Берг250 поехал в Сирию, откуда отправится в Архипелаг, в Грецию, в славянские земли, в Италию. Все, что он увидит, с избиения православных до избиения австрийцев, обо всем он будет писать в «Наше время» и, без сомнения, столь же увлекательно, как и прежде из Севастополя и Италии. Позволю себе сказать слово об одном нашем журнальном явлении, на которое, кажется, никто еще не обращал внимания. Известна горькая участь «Атенея», не понятого никем и павшего под хохотом «Искры». Редактор его, Е. Ф. Корш, покончив с своим журналом, поступил на службу при московских «Полицейских ведомостях» и что-то вроде смотрителя251. До г. Корша, как ни плохо издавались «Полицейские ведомости», но все-таки в них было видно существование редактора; в них помещались романы Воскресенского, многое перепечатывалось из других газет. Для «Полицейских ведомостей» писали гг. Снегирев252, Руднев253 и многие другие. Как ни слабо все это было, но все же было выше невежества городских масс, читающих «Полицейские ведомости», все хоть малую, но приносило им пищу, все это хоть приучало к чтению людей, ничего другого не читавших, кроме «Полицейских ведомостей».

Теперь не то. О существовании г. Корша можно заключать из одной его подписи под газетою. Он как будто забыл, будто не знает, что у него в руках газета, имеющая тысячи подписчиков, следовательно, сильный орган; он забыл это и не помещает в своей газете ничего, кроме казенных и частных объявлений. И вот, этот сильный орган, очень, может быть, полезный в иных, более деятельных руках, у человека с более теплым сердцем, у г. Корша становится совершенно бесполезным, и в лавках, в «городе», среди лакеев, кучеров, булочников и «людей» всякого сорта чтение «Полицейских ведомостей» делается преданием. Но говорят, что время наложило свою руку не только на редакторские способности г. Корша, но и на самый образ его мыслей, и что он пишет теперь совсем уж не о том, о чем писал прежде в «Отечественных записках» и «Атенее»...Заметим, что мы не стали бы говорить о московских «Полицейских ведомостях», ничего не стали бы от них требовать, если б редактор их был какой-нибудь ничтожный промышленник, мы говорим о них единственно потому, что г. Корш пользуется у нас известностью просвещенного человека.

Наступает период подписки на журналы, период всевозможного самохвальства. Что журнал у нас не есть выражение общественной потребности (говоря вообще), то это видно из того, что издатели никак не могут придумать имен своим журналам. Появляются «Русский вестник» , и сыплются за ним всевозможные «Вестники», вышло «Наше время», а за ним уж идет «Век», так же, как за «Русской беседой» — «Русское слово» и «Русская речь»... Но как бы ни назывались журналы, были бы хороши, да не проскользали бы в журналисты разные неудачи и негодяи, да не делали бы они подрыва русской журналистике, и без того имеющей в массе читателей мало доверия. Выдав пышные программы, собирают деньги и, не выдавая журналов, бегут за границу или скрываются где-нибудь по углам.

Плюшар собрал деньги за «Живописный сборник», выдал один только нумер и где теперь Плюшар, и где бедные денежки подписчиков — известно одному господу богу254. Балашевич издал два нумера «Орла» и скрылся255. Коренев издал два нумера «Современности» и бежал256. Интересен при этом поступок Ивана Григорьевича Соловьева, заведывающего делами г. Базунова257 и человека хорошего, известного всему, что ни есть у нас образованного и просвещенного. Коренев объявил, между прочим, и у Базунова подписку на свой журнал и ходит наведываться у Ивана Григорьевича, много ли подписчиков. «Мало», отвечает Иван Григорьевич, а Коренев сердится, говорит, что это очень дурно, что другие книгопродавцы поступают совсем не так, что у Наливкина, например, втрое более подписчиков. Коренев, наконец, требует у Ивана Григорьевича денег на шестнадцать нумеров «Современности», на которые подписались у Базунова, но Иван Григорьевич боится отдавать ему эти деньги, говорит ему «подождите», терпит от него разные замечания, и потом, когда журнал лопается наглым образом, он, по расчету, возвращает деньги подписчикам. Так нам рассказывали.

Но, видно, не все книгопродавцы—Иваны Григорьичи! Какой-то Павел Широков выпускает в начале нынешнего года программу «Журнала Избранного Чтения», журнала литературного и ученого, на русском, французском и английском языках, говорит о внимании, оказанном ему публикой, и обещает приложить к своему «журналу-учебнику» полный курс английского произношения по-русски, составленный по словарю Бойе. Многие недостаточные люди спешат подписаться на журнал ради своих детей, вносят деньги в магазин Лоскутова, но журнал оказывается пуфом. До сих пор из 20 обещанных книг вышло только две, и о журнале с его редактором нет никакого известия258. В объявлении о журнале сказано было, что подписка принимается исключительно у Лоскутова в Петербурге и Москве259, следовательно, можно думать, что Лоскутов знал Широкова, а теперь он говорит, что он его и знать не знает, и ведать не ведает, и даже не может указать его адреса, чтобы пожаловаться кому-нибудь. У Базунова не было ни одного подписчика на журнал Широкова.

Московские воскресные школы, например, в высшем и богатом кругу не возбуждают никакого сочувствия! В Петербурге для них собираются пожертвования, а в Москве по улицам ходят толпами мальчики и девочки от семи до пятнадцати лет, в отрепьях, собирающие милостыню. Отчего не войти в их жилища и не дать им средства и возможности посещать школы? У Трехгорной заставы живет по фабрикам богатое купечество;построили купцы новый роскошный храм у Николы в Ваганькове, а между тем у понамаря этой церкви живут две девочки, милые как ангелы, просящие подаяния... Наступает зима. Детям бедного состояния часто нечего будет надеть, чтоб пойти в школу. Лачуги же, где гнездится бедность и нищета, кажется, должны быть хорошо известны и священнику, как служителю Христа, и частному приставу, хранителю порядка. Отчего бы не устроить общество из священника, частного пристава с несколькими благочестивыми (их так много!) и богатыми людьми;общество, которое занималось бы нищими детьми и давало бы им средство и случай посещать школу? Церковные паперти в многочисленных московских церквах облеплены так называемыми нищими. Отчего не отогнать от церквей этих дармоедов-воров, отчего не поставить на место их добросовестного человека, известного и приходе, который с тарелкой в руке просил бы у проходящих : «Для нищих детей, Христа-ради! Для воспитания будущих поколений, вырастающих в невежестве, Христа-ради!»260.

Мы, признаться сказать (личное наше мнение), не хотели бы, чтоб барыни посещали воскресные школы. Что они туда могут принести, кроме соблазна своим костюмом, что они вынесут оттуда? От дурного воспитания и пустой жизни личность русской женщины низко упала. Не то молодые девушки. Они еще не успели испортиться, многим из них удалось воспитаться более или менее приличным образом, они, наконец, не утратили еще способности к дальнейшему развитию. Что бы им посещать воскресные школы, принять бы в них сердечное участие! Пусть их maman блуждают по магазинам, по визитам по Тверскому бульвару в два часа, пусть делают, что хотят, только бы дочерей своих отправляли в воскресные школы. Мы не идем вперед, мы глупеем и портимся, и все оттого, что женщина не стоит во главе нашей жизни. Подумайте ж, девушки, барышни, о том великом и благородном значении, которого вы можете достичь! Подумайте, что каждая из вас должна быть гражданкой и воспитывать граждан, чего не делали ваши матери! Откиньте же от себя весь свой парад (и в простом холстинковом платьице, — ваша юность и красота — лучшее ваше украшение) и входите в воскресные школы, входите туда, девушки всех классов! Не бойтесь войти в эти школы, где «одни студенты». Школы принадлежат не студентам. Главный начальник их — г. министр народного просвещения. Всеми замечено, что студент, занятый воспитанием девочек и девушек, от шести и до шестнадцати лет, держит себя так, как будто это жрец, склонившийся над жертвенником Афины и с благоговением приносящий ей жертву. В классе сидит классная дама, обыкновенно девушка. Лавки тесно усажены малютками с светленькими глазками, созданиями простыми, добрыми и очень умными. Так много тут свежести, так много любви и других чувств возбуждает общество этих простых детей, и учение студентов идет так просто, солидно, человечно, что самый дурной человек, кажется, может в этом детско-студенческом мире обновиться, возвыситься, облагородиться!

Мы призываем туда девушек всех сословий, образованных и необразованных, богатых и бедных, учиться самой трудной науке — быть людьми! Пусть для них посещение женских воскресных школ сделается долгом, потребностью! Не знаем одного: дойдут ли до них наши слова, которые, признаться, вызваны глубоким уважением к русской девушке. Не найдется ли у них отца, брата или друга, который подсунул бы им «Инвалид» и сказал: «Прочтите: это до вас касается!»261

Вы просили у меня новостей из Москвы, — вот вам покуда все, что знаю и что пришло на мысль. Веселого, как видите, сказать вам нечего, да и на горизонте-то ничего веселого не предвидится.

Москва, октября 22-го [1860]



наверх


© 2009 - 2013, GSI
Установка, подключение бытовой техники в Новосибирске вызвать мастеров для подключения бытовых приборов.